13=BookPage
[oo]Практическая философия
[o0]ВВЕДЕНИЕ
[o1]02 ПРАКТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Выше было сказано, что практическая философия имеет богатую литературную историю и традиции. Многие философы прошлого оставили тексты, отражающие опыт практического философствования или имеющие практически-философский смысл. В духе практической философии говорили и писали Конфуций, античные философы, М. Монтень, Ф. Бэкон, Б. Паскаль, А. Шопенгауэр, Л. Толстой, У. Джеймс... К произведениям практической философии можно, в известном смысле, отнести книги американца Дейла Карнеги и нашего Владимира Леви.
[pp]
Рассмотрим некоторые имена и вехи.
[lb:20071003-0204]Произведения практической философии. К произведениям практической философии относятся такие, которые содержат мысли о жизни, человеке, об отношении к миру, обращенные ко всем людям и имеющие практический смысл, т. е. побуждающие к действию или отвращающие от него. Эти произведения, как правило, не носят характер исследования, а содержат рассуждения, отдельные мысли и рекомендации-советы.
Семь греческих мудрецов (7-6 в.в. до н. э). От них дошел целый свод житейской мудрости в виде 128 коротких мыслей-речений. Среди них — одна из первых формулировок золотого правила поведения: “что возмущает тебя в ближнем — того не делай сам”. По свидетельству Платона, сойдясь вместе, эти мудрецы посвятили их как начаток мудрости Аполлону, в его храме в Дельфах, начертав на стене храма то, что все повторяют (прославляют): “Знай самого себя” и “Ничего слишком (сверх меры)” (Протагор, 343 а).

Софисты — первые философы, которые стали работать как практические философы. Они обучали молодежь и вели беседы со взрослыми людьми, консультировали их по вопросам практической философии. Б. Рассел писал: “Слово “софист” не имело вначале отрицательного значения. По смыслу оно было равнозначно слову “преподаватель”. Софистом был человек, который добывал средства к существованию, передавая молодым людям определенные знания, которые, как тогда думали, могли быть им полезны в практической жизни” (с. 85). Протагор “учил за вознаграждение “всякого, кто жаждал практического успеха и более высокой духовной культуры” (E.Zeller). Платон протестовал против практики софистов получать деньги за обучение, отчасти с позиций сноба (по современным понятиям). Сам Платон обладал вполне достаточными средствами и поэтому был неспособен, по-видимому, понять нужды тех, кто не имел хорошего состояния...
Есть, однако, другой пункт, в котором софисты отличатся от большинства современных им философов. Обычно каждый учитель, за исключением софистов, основывал школу, которая обладала некоторыми признаками братства, с большей или меньшей степенью общности жизни (часто — нечто аналогичное монашеской жизни) и, как правило, с эзотерической доктриной, которую не проповедовал публике. Все это было естественно там, где философия возникла из орфизма. Среди софистов ничего подобного не было. То, чему они учили, в их представлении не было связано с религией или моралью. Они учили искусству спора и давали столько знаний, сколько было для этого необходимо. Вообще говоря, они могли, подобно современным адвокатам, показать, как защищать или оспаривать то или иное мнение, и не заботились о том, чтобы защищать свои собственные выводы.”[fa]
[fb]Б. Рассел. История западной философии. Т. 1, Новосибирск, 1994. С. 88-89.
[lb:20071003-0204]Нерсесянц. Нерсесянц: “В платоновском диалоге “Протагор” (341) Сократ даже называет себя “учеником” софиста Продика, у которого он за драхму выслушал урок. Занятие это, видимо, было кратким, поскольку за полное обучение Продик брал 500 драхм (см.: Платон. Кратил, 384 b). В зрелом возрасте Сократ посылал к этому учителю мудрости некоторых своих слушателей, не отличавшихся особой одаренностью.” (В.С. Нерсесянц. Сократ, с. 13).
[pp]
Сократ (469-399 до н. э.) не записывал свои мысли, а выступал-беседовал на улицах и площадях Афин. У него было много учеников. Самый знаменитый — Платон.
Как и софисты, Сократ выступал не только в роли преподавателя, учителя мудрости, но и в роли практического философа. Сама его манера философствования была не учительство, не проповедничество, а диалог, беседа, разговор равных. Он не столько поучал собеседника, сколько вместе с ним отыскивал истину. Вот что пишет об этом В. С. Нерсесянц:

“Беседа — стихия Сократа. Окунувшись в нее, он, можно сказать, не только не вынырнул оттуда до конца жизни, но, больше того, твердо надеялся на блаженные беседы и после смерти. Эта страсть, охватившая его, завлекала в свои сети и всех тех, кто встречался с ним на долгом жизненном пути...
Беседовать и испытывать, обсуждать и советовать, спрашивать и отвечать, сомневаться и ввергать в сомнение, наставлять и опровергать — истинно сократовские глаголы, отражающие направление и смысл философствования этого всегда бодрого, жизнерадостного и общительного человека.
Он беседовал с философами, софистами, политиками, военачальниками, поэтами, скульпторами, художниками, ремесленниками, торговцами, гетерами, со свободными и рабами, влиятельными гражданами полиса и простым людом, мужчинами и женщинами, старцами и юношами, людьми робкими и наглыми, бездарными и гениальными, с друзьями и врагами, афинянами и иноземцами, днем и ночью, в военных походах и дома, на свободе и в заключении. И о чем только он ни говорил: о богах и людях, полисе и законах, уме и глупости, знании и незнании, добре и зле, благе и справедливости, свободе и долге, добродетелях и пороках, богатстве и бедности, дружбе и взаимопомощи, самопознании и образовании, душе и теле, жизни и смерти. Собеседники и темы бесед менялись, но суть оставалась одна: во всеоружии разумного слова Сократ был в философской “разведке боем” — постоянном поиске и битве за истину, справедливость и нравственность, за должное в человеческих делах.”[fa]
[fb]В.С.Нерсесянц. Сократ. М., 1984. С. 49.
[pp]
А.Ф. Лосев отметил такую особенность сократовской философии по сравнению с досократовской: последняя, писал он, “не могла и не хотела обнимать жизнь логикой. Тем более она не хотела исправлять ее логикой. Но Сократ поставил проблему жизни, набросился на жизнь как на проблему. И вот померк старинный дионисийский трагизм, прекратилась эта безысходная, но прекрасная музыка космоса... Сократ захотел перевести жизнь в царство самосознания. Он хотел силами духа исправить жизнь, свободу духа он противопоставил самостоятельным проявлениям бытия, и отсюда это странное... учение о том, что добродетель есть знание, что всякий желает только собственного блага, что стоит только научить человека, и он будет добродетельным.”[fa]
[fb]См.: А.Ф.Лосев, А.А.Тахо-Годи. Платон. Аристотель. М., 1993. С. 372-373.
По Сократу высшая задача философии не теоретическая, а практическая — искусство жить. С его точки зрения строение мира, природа вещей непознаваемы; знать мы можем только самих себя. А знание есть мысль, понятие об общем. Раскрываются понятия через определения, обобщаются через индукцию. Сам Сократ дал образцы определения и обобщения этических понятий (например, доблести, справедливости). Определению понятия предшествовала беседа, в ходе которой собеседник рядом последовательных вопросов изобличается в противоречиях. Раскрытием противоречий устраняется мнимое знание, а беспокойство, в которое при этом ввергается ум, побуждает мысль к поискам подлинной истины. Свои приемы исследования Сократ сравнивал с искусством повивальной бабки (“майевтикой”), а его метод вопросов, предполагающий критическое отношение к догматическим утверждениям, получил название сократовской “иронии”.
[lb:20071003-0204]Майевтика - повивальное искусство. (Майевтика, буквально повивальное искусство, — предложенное Сократом искусство извлекать скрытое в человеке знание с помощью наводящих вопросов. Нерсесянц: “...именно по аналогии с родовспомогательным искусством своей матери Сократ именовал свой философский прием содействия рождению истины в ходе беседы майевтикой”.)
[pp]
Платон (427-347 до н. э.) сыграл выдающуюся роль в становлении практической философии и как автор философских диалогов, и как основатель Академии.
Прежде всего, как истинный ученик Сократа он указывал на недостаточность философских текстов и необходимость живого контакта философа с нефилософом. В диалоге “Федр” читаем: “В этом, Федр, дурная особенность письменности, поистине сходной с живописью: ее порождения стоят, как живые, а спроси их — они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят, как разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же. Всякое сочинение, однажды записанное, находится в обращении везде — и у людей понимающих, и, равным образом, у тем, кому вовсе не подобает читать, и оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет. Если им пренебрегают или несправедливо его ругают, оно нужда-ется в помощи своего отца, само же не способно защититься, ни себе помочь...
Что же, не взглянуть ли нам, как возникает другое сочинение, родной брат первого, и насколько он по своей природе лучше того и могущественнее?
(...) Это то сочинение, которое по мере приобретения знаний пишется в душе обучающегося; оно способно себя защитить и при этом умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать.
— Ты говоришь о живой и одушевленной речи знающего человека, отображением которой справедливо можно назвать письменную речь?
— Совершенно верно.
(...) еще лучше (писания текстов — Л.Б.), по-моему, станут такие занятия, если пользоваться искусством диалектики: взяв подходящую душу, такой человек со знанием дела насаждает и сеет в ней речи, способные помочь и самим себе и сеятелю, ибо они не бесплодны, в них есть семя, которое родит новые речи в душах других людей, способные сделать это семя навеки бессмертным, а его обладателя счастливым настолько, насколько может быть человек (курсив мой — Л.Б.).” (274B-277А)
[pp]
Т. В. Васильева комментирует: “Литературное произведение отрывается от своего создателя, предоставленное всем и каждому, оно не может защищаться от дурного читателя и не может прибавить ни слова к написанному для читателя благодарного, но недалекого: ему надо бы помочь разрешить возникшее недоумение — но текст способен лишь еще и еще раз повторить то, что уже сказал. Живая беседа совершеннее — собеседник перед тобой, ты видишь его и можешь к нему приноровиться, все недоумения можно разрешить по ходу беседы — что усвоено в процессе такой самостоятельной работы в живом собеседовании, то врезается в память прочно, а главное, начинает порождать в душе слушателя способность к внутреннему собеседованию с самим собой — таков смысл речи Сократа”[fa].
[fb]Т.В.Васильева. Афинская школа философии. М., 1985. С. 109.
К сказанному Васильевой добавим, что живая беседа важна не только для собеседника философа, но и для самого философа (на что справедливо указывает Платон). В ней философ черпает новую информацию, новые мысли и идеи, заряжается творческой энергией, как это происходит у артиста, выступающего перед живой аудиторией.
Нужно также иметь в виду, что в диалогах Платона зафиксированы беседы, посвященные в большинстве своем жизнезначимым проблемам. ”Та или иная вполне житейская проблема, — продолжает Т. В. Васильева, — (житейская, разумеется в гомеровском смысле жизненного примера, а не обыденной приземленности) решается в каждом из платоновских произведений; нарочито протрептическим назначением нельзя объяснить ни их множественности, ни их совокупности”[fa].
[fb]Т.В.Васильева. Афинская школа философии. М., 1985. С. 115.
И, наконец, детище Платона — Академия. Она изначально была не только учебным и исследовательским учреждением, но и своеобразным центром практической философии. В ней занимались как юные, молодые, так и взрослые. В. Виндельбанд писал: “Некоторые вступали в Академию еще очень молодыми... Иначе обстояло дело со зрелыми людьми, принадлежавшими к Академии в течение более или менее продолжительного времени. Среди последних предание называет значительное число лиц, игравших видную политическую роль в качестве тиранов или их противников, в качестве своих законодателей в своих городах или деятельных вожаков партий; и если даже многие из этих известий вымышлены, то в общем не подлежит сомнению, что общество Платона, особенно пока он сам стоял во главе его, имело ясно выраженную политическую тенденцию и служило умственным центром для всех противников демократии; оно сохраняло за собой это положение именно тем, что в самых Афинах принципиально воздерживалось от всякого вмешательства в практическую политику.
[pp]
С такими друзьями в Академии, очевидно, обсуждались не столько научные, сколько социально-политические вопросы и философские стремления общества они разделяли большей частью лишь в той мере, в какой сами желали приобрести некоторое образование, чтобы его ореолом окружить свою политическую деятельность.”[fa]
[fb]В. Виндельбанд. Платон. Киев, 1993. С. 34-35.
Аристотель (384-322 до н. э.). Велико его наследие как практического философа. Наверное, половина дошедших до нас сочинений этого мыслителя посвящена вопросам человеческого поведения. Он не чурался самых приземленных тем и был открыт для общения со всеми.
[lb:20071003-0204]Протрептика. Еще в древности Аристотель считался классиком жанра “протрептика”, то есть “побуждения”, или “приглашения”, к философии. Этот род сочинительства имел много общего с другим древним литературным жанром “утешение”, когда на помощь утешаемому призывалась обычно философия. “Протрептик” Аристотеля не сохранился, но по его примеру Цицерон написал свой знаменитый диалог “Гортензий”, обративший впоследствии к философии юного Августина. Аристотелю подражал и Ямвлих, также сочинивший “Протрептик”.

Вот что по этому поводу пишут А. Ф. Лосев и А. А. Тахо-Годи: “Аристотель в своем Ликее неустанно работал. В утренние часы он читал лекции для избранного круга слушателей по самым трудным вопросам своей философии. Но были у него и послеполуденные занятия и уже в обширной аудитории менее подготовленных слушателей. Эти вечерние занятия посвящались сравнительно доступным вопросам и, в частности вопросам риторики. Здесь у Аристотеля была даже своеобразная школа ораторского искусства, что уже само по себе рисует Аристотеля не только как углубленного философа, ушедшего от мира, но и как человека, которого занимали общежизненные проблемы. Дошедшая до нас “Риторика” свидетельствует о его огромном интересе к разнообразным жизненным ситуациям и о его мастерском умении в этих ситуациях разбираться. Отсюда можно заключить, что слушатели философа, его, можно сказать, “вечерники” были весьма счастливыми людьми, которые могли учиться анализировать сложные жизненные ситуации и умудренно, толково, красиво о них говорить.
[pp]
В Ликее Аристотель завел еще один примечательный обычай. Он регулярно обедал с друзьями, ведя с ними ученые беседы. И обеды имели, как и все у Аристотеля, систематический характер, вплоть до того, что раз в десять дней для них избирался новый председатель, а сам Аристотель даже написал для этих ученых обедов специальную записку под названием “Пиршественные законы””. [fa]
[fb]А.Ф. Лосев, А.А. Тахо-Годи. Платон. Аристотель. М., 1993. С. 248.
Цицерон (106-43 до н. э.) сыграл большую роль в деле популяризации философии и признания ее практического значения. Г. Г. Майоров пишет об этом: “Другим критерием оценки философских идей греков для Цицерона служит их “полезность для республики”, которая на практике означает их пригодность для улучшения римских нравов и для развития римского просвещения. Ведь философия, по убеждению Цицерона, — это “наука об исцелении души” (Tusc., III, 6) и “наука жить достойно” (Ibid., IV, 6). Она же — “руководительница душ, изыскательница добродетелей, гонительница пороков”, она породила государства, “объединила в общество рассеянных на земле людей”, “установила законы” (Ibid., V, 5). “Но мы видим: мало того, что философия не получает похвал за ее услуги жизни людской, — большинство людей ею просто пренебрегают, а некоторые даже и хулят. Хулить философию, родительницу жизни, — это все равно, что покушаться на матереубийство, но и этим себя пятнают люди, столь неблагодарные, что бранят ту, кого должны бы чтить, даже не умея понять! Но я думаю, что это заблуждение, этот мрак, окутывающий непросвещенные души, держится от того, что люди не могут заглянуть в прошлое настолько, чтобы признать в первостроителях этой жизни философов” (Туск., V, 6/Пер. М. Гаспарова). Кто из мыслителей прошлого прославил философию лучше, чем Цицерон? Кто больше любил ее и верил в ее великую очищающую и просвещающую силу? Кто лучше осознал ее гуманистическую миссию?” [fa]
[fb]Г.Г.Майоров. Цицерон как философ. См.: Цицерон. Философские трактаты. М., 1985. С. 16-17.
[pp]
Сенека (5 до н.э. ¬  65 н.э.). В ряду практических философов древности ему по праву принадлежит одно из первых мест. Его мысль была обращена не к философам-коллегам, а ко всякому, кто задумывается о жизни, кто готов к восприятию умного слова, к умной беседе. “Среди благодеяний, которые человек может оказать человеку, — пишет С. Ошеров, — Сенека мыслит величайшим одно: если мудрый или дальше ушедший по пути мудрости обратит неразумного к философии и поведет его вслед за собой к блаженной жизни”. Далее С. Ошеров поясняет: “Наставничество представлялось всей античности неотъемлемым долгом знающего: еще Гесиод посвятил свой дидактический эпос брату Персу, а Лукреций свою философскую поэму — Меммию. Образ Сократа, не столько поучающего собеседника, сколько вместе с ним отыскивающего истину, определил собой жанр философского диалога... С началом эллинистической эпохи, когда целью философствования сделалась мораль, когда отыскание причин и следствий всего сущего сменилось увещанием жить согласно тому или иному своду правил, важнейшую приобрело роль поученье. Первая и естественнейшая его форма — живая беседа — была тем более важна, что предполагала замену отношений, определяемых местом человека в гражданской общине, внеофициальными... Устная философская беседа-проповедь — диатриба — оставалась живым жанром на протяжении многих столетий...
...форма, избранная Сенекой — письмо, будучи и в житейской практике заменой непосредственной беседы, в литературе оказывается естественной ее ипостасью.”[fa]
[fb]См.: Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 349-350.
[lb:20071003-0204]Марк Аврелий. Мысль Марка Аврелия “Наша жизнь есть то, что мы думаем о ней” можно было бы (Карнеги, с. 325)
[pp]

Алкиной (Альбин). Учебник платоновской философии (II в. н. э.). В этом учебнике, наверное, впервые употребляется выражение “практическая философия”. Вот как это выглядит:
“III.1. Согласно Платону, философ ревностно занимается тремя вещами: он созерцает и знает сущее, творит добро и теоретически рассматривает смысл (logos) речей. Знание сущего называется теорией, знание того, как нужно поступать, — практикой, знание смысла речей — диалектикой...
3. Один аспект практической философии — воспитание характера, другой — домоправительство, третий — государство и его благо. Первый называется этикой, второй — экономикой, третий — политикой.”[fa]
[fb]См.: Платон. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 4. М., 1994. С. 626.
Боэций (“Утешение философией”, 524 г.) продолжил дело Цицерона и Сенеки. Он сохранил для нас поистине драгоценный опыт исцеления-утешения философией. “У Боэция, как и у Цицерона, — пишет Г. Г. Майоров, — философия утешает и исцеляет, просвещая. Ее медикаменты — знания и идеи, и единственный способ лечения — логическое рассуждение, иллюстрируемое поэтическими образами. Никакой мистической терапии, никаких оккультных средств, никакого сверхразумного внушения. В “Утешении” Боэция совсем не используется путь откровения. Это и удивляет — ведь книга написана в начале средневековья, — и заставляет задуматься над тем, сколь сильна была римская рационалистическая традиция, ибо несмотря на то, что между Цицероном и Боэцием расстояние в полтысячелетия, взгляд на философию у них общий. Поэтому вряд ли верно, как это делает П. Курсель, включать “Утешение” в русло той традиции, куда входит и герметический трактат “Поймандер”. Там тайны бытия пророческим языком открывает полубог, здесь истины бытия доказываются рациональным языком человеческой философии. Недаром Философия у Боэция имеет облик не богини, а смертной женщины.”[fa]
[fb]Цит. по: Боэций. Утешение Философией и другие трактаты. М., 1990. С. 396.
[pp]
“Утешение” написано в тюрьме перед казнью. “Жанр утешений, — считает Г. Г. Майоров, — весьма древний. Им воспользовался когда-то платоник старой Академии Крантор, позднее Цицерон, написавший “утешение” на смерть своей дочери Туллии, затем — Сенека, сочинивший “утешения” к матери Гельвии, к Полибию, к Марции; существовали другие подобные сочинения. Так как в них на помощь утешаемому призывалась обычно философия, этот род сочинительства имел много общего с другим древним литературным жанром — с жанром “протрептика”, то есть “побуждения”, или “приглашения”, к философии. Классиком этого жанра в античности считался Аристотель (его “Протрептик” не сохранился); по его примеру Цицерон написал свой знаменитый диалог “Гортензий”, обративший впоследствии к философии душу юного Августина. Аристотелю подражал и Ямвлих, также сочинивший “Протрептик”. (С. 393-394)...
Боэций... с наибольшей последовательностью применяет приемы диатрибы, философской наставительной беседы, где в роли наставницы выступает сама госпожа Философия, а в роли наставляемого — узник этого мира Боэций. Беседа имеет не столько чисто дидактический, сколько терапевтический характер. Развитие сюжета выглядит как последовательное решение некоей медицинской задачи: от постановки диагноза болезни в первой книге, через стадии сначала предварительного, а затем основного, радикального лечения в остальных книгах, до полного исцеления пациента в конце работы. В ходе терапии врачующая Философия следит за меняющимся состоянием Боэция, осведомляется о его самочувствии, методично чередует более мягкие и слабые целительные средства с более горькими и сильными, ободряя и утешая больного. И все это в сочинении Боэция совсем не похоже на простой литературный эксперимент, на игру. Его понимание миссии философии как целительницы души очень серьезно и оно имеет глубокие корни в античной культуре, где философия долго была наделена жизнетворческой и душеспасительной функцией, почти полностью перешедшей потом к религии. В этой подлинно практической функции она выступала у пифагорейцев, Сократа и Платона (“Федон”, ранние диалоги), у Аристотеля, у всех стоиков, скептиков и эпикурейцев, вообще в той или иной мере у всех философов эллинизма (курсив мой — Л.Б.). Но никто, ни до, ни после него не выразил это понимание философии так ясно и сильно, как это сделал Цицерон; достаточно вспомнить его “Тускуланские беседы” и то, что мы знаем о его “Гортензии” и “Утешении”. И это для нас немаловажно, ибо Цицерон — один из главных источников Боэция как в отношении жанра и стиля, так и в отношении идей. А ведь Цицерон, живописавший философию в самых ярких художественных красках, называл ее “наукой об исцелении души” (Туск., III, 3, 6), и он еще задолго до Боэция фактически представил ее в своем “Consolatio” и в “Тускуланах” в образе царственной собеседницы, утешающей в горе и врачующей душевные недуги: “Дело обстоит так: чтобы избавиться от несчастий, нужно исцелиться душой, а этого нельзя достичь без философии. Поэтому, взявшись за дело, предадим себя ей для исцеления и, если захотим, — исцелимся” (Цицерон. Тускуланские беседы, III, 6, 13)”. (С. 394-395)[fa] .
[pp]
[fb]Цит. по: там же.
М. Монтень — один из самых известных и читаемых философов и именно благодаря своим “Опытам” (1580 г.). Эта довольно-таки объемистая книга — настоящая энциклопедия житейской мудрости.

Ф. Бэкон (1561-1626) известен как философ, одержимый идеей практического использования-применения знаний, популяризации науки и философии. Все знают его девиз: “scientia est potentia” (“знание — сила”). Его сочинения написаны языком, который доступен и понятен практически всем. У него есть книга, которая непосредственно посвящена вопросам житейской мудрости, практической философии. Это “Опыты” (1597—1625 гг.). Сам Ф. Бэкон писал, что из всех его произведений “Опыты” “получили наибольшее распространение”, ибо “они ближе всего к практическим делам и чувствам людей”[fa].
[fb]См.: Соч. в 2-х тт. Т. 2. М., 1978. С. 353.
[pp]
Важно отметить, что в “Опытах” Бэкон активно использовал один из основных методов практической философии — метод антитез. Он излагал аргументы за и против тезиса, предоставляя окончательный вывод читателю. “Указание на этот метод, — пишет Ю. П. Михаленко, — мы находим в “Примерах антитез”. Достаточно сравнить аргументы за и против нововведений (Т. 1. С. 391-392) с “опытом” “О новшествах” (Т. 2. С. 404-405).” Ю. П. Михаленко справедливо заключает: “Этот способ изложения — источник неослабевающего интереса к “Опытам”, ибо в каждую эпоху они могут быть прочитаны по-своему.”[fa]
[fb]Ю.П.Михаленко. Ф. Бэкон и его учение. М., 1975. С. 49.
[lb:20071003-0204]Кант. И. Кант (1724-1804) — один из самых выдающихся философов в истории и он, несомненно, понимал значение связи философии с жизнью. Львиная доля его философского творчества направлена на разрешение практических вопросов жизни. В одном из писем он говорил о подготовке материала по теме: “Метафизические начала практической философии” (см. письмо “Кант — Ламберту. 31 декабря 1765 г.”).
[pp]
И. Кант (1724-1804) прекрасно понимал значение связи философии с жизнью. Львиная доля его философского творчества направлена на разрешение практических вопросов жизни. А о важности распространения философских идей, их популяризации он писал: “Чтобы научиться истинной популярности, нужно читать древних, например, философские сочинения Цицерона... Ибо истинная популярность требует большого практического знания мира и людей, их понятий, вкуса и склонностей, на что нужно постоянно обращать внимание при изложении и даже в выборе уместных, пригодных для популяризации выражений. Такое нисхождение до степени понимания публики и обычных выражений, при котором не упускается схоластическое совершенство... есть и на самом деле великое и редкое совершенство, знаменующее большое проникновение в науку”[fa].
[fb]И. Кант. Трактаты и письма. М., 1980, с. 355.
Знаменательно, что Кант принимал упрек в недостаточной доступности его “Критики чистого разума”. “Вам угодно, — писал он, — было упомянуть о недостаточной популярности как о справедливом упреке, который можно предъявить моему сочинению, потому что действительно каждое философское сочинение должно быть изложено доступно, иначе под покровом глубокомыслия может таиться бессмыслица.”[fa]
[fb]Из письма “Кант — Гарве. 7 августа 1783 г.” — Цит. по: И. Кант. Трактаты и письма. М., 1980.
[pp]
Выше, в первой главе, мы говорили о кантовской “способности суждения”, т. е. умении применять общее к частному. В другой связи Кант писал об этом: “Я всегда, даже в обыденной жизни, слежу за тем, чтобы мои слушатели с самого начала и до конца никогда не извлекали из моих лекций лишь сухую теорию, но, постоянно сравнивая свой повседневный опыт с моими замечаниями, находили бы в этом живо интересующее их занятие.”[fa]
[fb]Из письма “Кант — Герцу. Конец 1773 г.” — Там же.
Гегель (1770-1831) не раз говорил о практичности, практическом значении философии. Так, в “Лекциях по истории философии” он писал: “Общераспространенный предрассудок полагает, что философская наука имеет дело лишь с абстракциями, с пустыми общностями, а созерцание, наше эмпирическое самосознание, наше чувство, наше “я”, чувство жизни, есть, напротив, внутри себя конкретное, внутри себя определенное, богатое. И в самом деле, философия пребывает в области мысли, и она поэтому имеет дело с общностями; но хотя ее содержание абстрактно, оно, однако, таково лишь по форме, по своему элементу; сама же по себе идея существенно конкретна, ибо она есть единство различных определений. В этом и состоит отличие разумного от чисто рассудочного познания; и задача философии заключается в том, чтобы вопреки рассудку показать, что истинное, идея, не состоит в пустых общностях, а в некоем всеобщем, которое само в себе есть особенное, определенное. Если истина абстрактна, то она — не истина. Здравый человеческий разум стремится к конкретному; лишь рассудочная рефлексия есть абстрактная теория, она не истина — она правильна лишь в голове — и, между прочим, также и не практична; философия же наиболее враждебна абстрактному и ведет нас обратно к конкретному.”[fa]
[fb]Гегель. Лекции по истории философии. Кн. 1, С.-Петербург, 1993. С. 88
Если говорить конкретно о практической философии как части философии, то следует отметить, что к ней у Гегеля было двойственное отношение. С одной стороны, он высоко ценил отдельных ее представителей (Сократа, например), понимал важность ее для людей, с другой, считал ее низшей формой философии, которая либо “приспосабливается ко всем обычным представлениям человека”[fa] , либо выступает как подчиненный момент по отношению к теоретической, чистой философии. “Сократ, — говорил он, — берет добро лишь в частном смысле, в смысле практического, а между тем это — лишь одна форма субстанциальной идеи; всеобщее есть не только для меня, а есть также и принцип натурфилософии, как в себе и для себя сущая цель, и в этом высшем смысле понимали его Платон и Аристотель. В старых историях философии выдвигается поэтому в качестве характерной черты Сократа прибавление им к философии, как нового понятия, этики, тогда как раньше философия рассматривала лишь природу. Диоген Лаэрций так и говорит (III, 56), что ионийцы изобрели философию природы, Сократ прибавил этику, а Платон диалектику...
[fb]См.: Гегель. Лекции по истории философии. Кн. 2, С.-Петербург, 1994. С. 36.
[pp]
Так как Сократ, таким образом, дал начало моральной философии, то все последующие эпохи моральной болтовни и популярной философии объявляли его своим патроном и святым и делали из него прикрытие, оправдывающее всякую афилософичность. Верно во всяком случае то, что способ его трактования философии делает ее популярной. К этому еще прибавилось то обстоятельство, что его смерть придала ему трогательный и всем доступный интересный лик невинного страдальца. Цицерон (Tusc. Quaest., V, 4), который, с одной стороны, направлял свое мышление на вопросы настоящего момента, с другой — придерживался мнения, что философия должна быть скромной, так что он даже не находил для нее никакого особого содержания, хвалил в Сократе (это часто повторяли потом вслед за ним), как характерную и наиболее возвышенную его черту, что он низвел философию с небес на землю, ввел ее в хижины и в повседневную жизнь человека, или, как выражается Диоген Лаэрций (II, 21), вывел ее на рынок. Это есть именно то, что мы сказали. Выходит так, как будто наилучшая и наиистиннейшая философия представляет собою лишь домашнее средство или кухонную философию, которая приспосабливается ко всем обычным представлениям человека и в которой мы видим друзей и беседующих между собою на тему о честности и т. д. и обо всем том, что можно познать на земле, не побывав в глубине неба — или, вернее, в глубине сознания, а это как раз и есть именно то, на что Сократ, как думают сами популярные философы, осмелился первым. Ему также не было дано продумать сначала все умозрения философии того времени, чтобы затем иметь возможность в области практической философии ниспуститься в глубинные недра мысли. Это то, что мы имеем сказать о сократовском принципе вообще.”[fa]
[pp]
[fb]Гегель. Лекции по истории философии. Кн. 2, С.-Петербург, 1994. С. 35-37.
Обратите внимание: Гегель употребляет само выражение “практическая философия”. И это он делает не раз (см., например, параграфы в “Лекциях по истории философии” о киренской школе, Аристотеле, Эпикуре и др.). Рассматривая философию Аристотеля, Гегель относит раздел практической философии к философии духа (наряду с психологией и логикой). Саму практическую философию (у Аристотеля) он подразделяет на этику и политику.
Имеются свидетельства о Гегеле как умном собеседнике, общение с которым было поистине драгоценным. Вот что писал, например, Гёльдерлин: “Общение с Гегелем для меня очень благотворно. Я люблю таких спокойных людей разума; они могут служить ориентиром в тех случаях, когда не знаешь, как определить свое отношение к миру” (Гёльдерлин. Соч., М., 1969. С. 487). Знаменательны последние слова Гёльдерлина: они как нельзя лучше характеризуют значение философа как человека, помогающего людям разобраться в жизнезначимых вопросах.
А вот свидетельство Л. Фейербаха. После прослушивания лекций Гегеля он писал: “Я понял, чего мне желать и к чему стремиться: мне нужна не теология, а философия. Мне нужны не бредни и мечтания, мне нужно учиться! Мне нужна не вера, а мышление! Благодаря Гегелю я осознал самого себя, осознал мир. Он стал моим вторым отцом, а Берлин — моей духовной родиной”[fa].
[fb]Л. Фейербах. История философии. Т. 3, М., 1967. С. 373.
[pp]
А. Шопенгауэр (1788-1860) сыграл выдающуюся роль в становлении идеи практической (житейской) философии. Он, наверное, единственный из крупных философов последних двух веков не погнушался разработкой темы практической или, как он называл, житейской философии.
Во вступительной статье к “Афоризмам житейской мудрости” А. А. Гусейнов и А. П. Скрипник пишут: “По своему жанру данная работа лежит в русле очень давней этической традиции, восходящей к семи греческим мудрецам, положившим начало европейской цивилизации: Питтаку, Бианту, Хилону Лакедомонскому и др. Эти полулегендарные мыслители задали образец этики как житейской мудрости, выраженной отчасти яркими, оригинальными изречениями, отчасти тривиальными прописными истинами. Основательное представление о содержании такой мудрости дает сочинение Диогена Лаэртского “О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов”. Традиция эта воспроизводилась из столетия в столетие как на Западе, так и на Востоке (Например, Лао-цзы, Кун-фуцзы, Мо-цзы, — в Древнем Китае). Нравоучительные сочинения Сенеки и Цицерона, Горация и Плутарха концентрировали в себе житейскую мудрость Рима. Она, конечно, не была однородной. По наблюдению С.С. Аверинцева, часть его тяготела к страстному ригористическому морализованию стоического типа, другая же часть (олицетворенная Плутархом) характеризовалась спокойным любопытством к делам человеческим и к жизни. В Новое время первая из названных тенденций сильнее всего выразилась в напряженных раздумьях Б. Паскаля и других христианских мыслителей, а вторая запечатлелась в блестящих, остроумных сентенциях Монтеня и Ларошфуко, Шамфора и Лихтенберга, в “Карманном оракуле” испанского писателя Балтасара Грасиана, книге, которая, кстати, была переведена Шопенгауэром на немецкий язык. Бестселлеры Дейла Карнеги показывают нам, какую эволюцию пережили этот жанр и эта тенденция в современной культуре. Шопенгауэровские афоризмы по своему пафосу примыкают, разумеется, к спокойному нравоописанию, а не к страстному морализованию.
[pp]
В советской культуре названную традицию ждала не лучшая участь. Более того, она практически пресеклась, точнее, расслоилась, с одной стороны, на лицемерно-казенные толкования Морального кодекса, лишенные остроумия нравописателей и блеска стоиков, а потому скучные даже для записных пропагандистов, и с другой стороны, на более привлекательную и занимательную, но касающуюся лишь внешней стороны человеческого поведения и совершенно лишенную философских оснований литературу по этикету. Между этими двумя полюсами образовался вакуум...
“Афоризмы житейской мудрости” дают богатый материал для моральной рефлексии, для выработки собственного осмысленного и критического отношения к жизни. Посмотреть на человеческие поступки глазами мыслителя, не относящегося к числу восторженных почитателей людской добродетели, всегда очень полезно. Но того, кто хотел бы воспользоваться данным вариантом житейской мудрости для автоматического заучивания и воспроизведения, постигло бы, по всей видимости, серьезное разочарование. В книге много верных замечаний и тонких наблюдений, но далеко не все в ней бесспорно, а кое-что даже очень нуждается во внимательном и трезвом разборе.”[fa]
[fb]См.: А.Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости. М., 1990. Ч. 1. С. 14.
А. А. Гусейнов и А. П. Скрипник дали здесь краткий экскурс развития практической философии. Со всем можно было бы согласиться, в том числе и с оценкой “Афоризмов” Шопенгауэра, кроме одного: почему они проблематику практической, житейской философии оценивают как этическую? Ведь эта проблематика неизмеримо шире собственно этической. Она касается всех аспектов жизни человека, не только нравственных. Например, жизни вообще, смерти, здоровья, красоты, развития ума. Не случайно ведь Шопенгауэр назвал свою книгу “Афоризмами житейской мудрости”. Слова “житейская” и “мудрость” не имеют специфически этического содержания.
[pp]
Во введении к “Афоризмам” А. Шопенгауэр писал: “Понятие житейской мудрости имеет здесь имманентное значение, — именно, в смысле искусства провести свою жизнь возможно приятнее и счастливее, искусства, руководство к которому можно было бы назвать также эвдемонологией: это будет, следовательно, наставление в счастливом существовании.”[fa]
[fb]А.Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости. М., 1990. Ч. 1. С. 18.
Приведем два отрывка из “Афоризмов”.
В самом начале А. Шопенгауэр писал: “Аристотель (E N, 1, 8) разделяет блага человеческой жизни на три класса — блага внешние, блага душевные и блага телесные. Я со своей стороны сохраню от этой классификации только ее трехчленность: то, от чего зависит разница в жребии смертных, может быть, на мой взгляд, сведено к трем основным пунктам. Вот они:
1) Что есть индивид — то есть личность в самом широком смысле слова. Сюда относятся, следовательно, здоровье, сила, красота, темперамент, нравственный характер, ум и его развитие.
2) Что имеет индивид, — то есть всякого рода собственность и владение.
3) Чем индивид представляется. Под этим выражением, как известно, понимают, каков он в представлении других, то есть, собственно, как они себе его представляют. Таким образом, здесь мы имеем дело с их мнением о нем, которое проявляется в троякой форме — как честь, ранг и слава.” (Гл. 1. Основные отделы. — Там же. С. 20.)
Второй отрывок посвящен теме бодрости духа и здоровья:
“Первым и важнейшим условием для нашего счастья являются, следовательно, субъективные блага — благородный характер, способная голова, счастливый нрав, бодрое настроение и хорошо сложенное, вполне здоровое тело, то есть вообще mens sana in corpore sano [Здоровый дух в здоровом теле] (Ювенал. Сатиры, Х, 356), и потому мы гораздо больше должны заботиться о развитии и поддержании этих качеств, нежели о приобретении внешних благ и внешнего почета.
[pp]
После всего этого ближайший путь к счастью — веселое настроение: ибо это прекрасное свойство немедленно вознаграждает само себя. Кто весел, тот постоянно имеет причину быть таким, — именно в том, что он весел. Ничто не может в такой мере, как это свойство, заменить всякое другое благо, — между тем как само оно ничем заменено быть не может. Пусть человек молод, красив, богат, пользуется почетом: при оценке его счастья является вопрос: весел ли он при этом. С другой стороны, если он весел, то безразлично, молод ли он или стар, строен или горбат, беден или богат, — он счастлив. В ранней молодости мне пришлось однажды открыть какую-то старую книгу, где я прочел: “кто много смеется, тот счастлив, а кто много плачет, тот несчастен”, — очень простодушное замечание, которое, однако, благодаря заключающейся в нем простой истине, навсегда врезалось мне в память, каким бы крайним трюизмом оно ни было. По этой причине мы должны широко раскрывать свои двери веселью, когда бы оно ни являлось: ибо оно никогда не приходит не вовремя. Между тем, мы часто колеблемся допустить его к себе, желая сначала знать, действительно ли у нас есть полное основание быть довольными, или же боясь, что оно помешает нашим серьезным размышлениям и важным заботам; но какой прок выйдет из последних, это далеко не известно, тогда как веселость представляет собою прямую выгоду. Только в ней мы имеем как бы наличную монету счастья, а не банковские билеты, как во всем остальном: только оно дает немедленное счастье в настоящем и потому есть высшее благо для существ, по отношению к которым действительность облечена в форму нераздельного настоящего между двумя бесконечными временами. Поэтому приобретение и охрану этого блага мы должны ставить впереди всех других забот. А ведь несомненно, для веселости духа нет менее благоприятного условия, чем богатство, и более благоприятного, чем здоровье: у людей низших, трудящихся, особенно земледельческих классов мы видим веселье и довольные лица; богатым же и знатным свойственно угрюмое выражение. Нам надлежит, следовательно, прежде всего стремиться к возможно более полному здоровью, лучшим выражением которого является веселость. Для этого, как известно, мы должны избегать всякого излишества и расстройства, всяких бурных и неприятных душевных волнений, а также слишком сильного или слишком продолжительного умственного напряжения; должны ежедневно по крайней мере два часа посвящать быстрому движению на чистом воздухе, усердно пользоваться холодными ваннами и соблюдать другие подобные же диетические правила. Без надлежащего ежедневного движения нельзя оставаться здоровым: все жизненные процессы, для своего нормального отправления, требуют движения как органов, где они совершаются, так и всего тела. Вот почему Аристотель справедливо замечает o bios en te cinesei esti (Жизнь состоит в движении). Жизнь заключается в движении, и в нем ее сущность. Внутри организма везде господствует непрерывное, быстрое движение: сильно и неутомимо бьется сердце со своей сложной двойной систолой и диастолой, прогоняя 28 своими сокращениями всю массу крови через большой и малый круги кровообращения; без остановки действуют легкие, подобно паровой машине; кишки все время извиваются в modus peristalticus (движении перистальтики): во всех железах постоянно идет всасывание и отделение; даже в мозгу совершается двойное движение при каждом ударе пульса и каждом вдохе. Когда же при этом почти совершенно отсутствует внешнее движение, как это мы видим у огромного числа людей, ведущих сидячий образ жизни, то возникает резкое и пагубное несоответствие между внешним покоем и внутренней суматохой. Ибо непрестанное внутреннее движение ищет некоторой поддержки в движении внешнем; помянутое же несоответствие аналогично тому, как если благодаря какому-нибудь аффекту все внутри нас кипит, а вовне мы ничем не смеем проявить своих чувств. Даже для успешного роста деревьев надо, чтобы их колебал ветер... Насколько наше счастье зависит от веселого настроения, а последнее — от состояния нашего здоровья, это можно видеть, сравнив впечатление, производимое на нас одними и теми же внешними отношениями или случаями, когда мы здоровы и бодры, с тем, как они отзываются на нас, когда болезнь настроит нас мрачно и тревожно. Счастливыми или несчастными делает нас не то, каковы вещи в объективной действительности, а то, какими они являются нам в нашем представлении... Вообще же 9/10 нашего счастья зависят исключительно от здоровья. При нем все становится источником наслаждения: напротив, без него не доставляет удовольствие никакое внешнее благо, каково бы оно ни было, и даже остальные субъективные блага, свойства ума, сердца, характера, от болезненности умаляются и терпят большой ущерб. Не без основания, поэтому, люди прежде всего спрашивают друг друга о здоровье и взаимно высказывают пожелание доброго здоровья: ибо действительно оно играет главную роль в человеческом счастье. А отсюда следует, что величайшая из всех глупостей — жертвовать свои здоровьем ради чего бы то ни было, ради наживы, чинов, учености, славы, не говоря уже о сластолюбии и мимолетных наслаждениях: напротив, все должно отходить перед ним на задний план.”[fa]
[fb]А.Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости. М., 1990. Ч. 1. С. 28-30.
[pp]
Дейл Карнеги (1888-1955) начал с пропаганды ораторского искусства, искусства публичных выступлений, а закончил систематизацией элементов житейской мудрости и ее пропагандой. Вот что пишут о нем и его книгах В. П. Зинченко и Ю. М. Жуков: “Читатель может найти в тексте (книг Д. Карнеги) много мыслей, заслуживающих вдумчивого отношения, вызывающих то желание согласиться, то сомнение, а то и неприятие (а может и не найти — смотря как искать). Этим текст и хорош. И даже то, что кажется неприемлемым, трудно отбросить с порога. Ибо все стремится быть основательным, опереться на логику и факты, на мысль. Ярлык доморощенного мудреца, который нередко навешивают на Карнеги, не держится. Дейл Карнеги и не претендует на построение своеобычной философии жизни. Скорее он пытается донести извечную мудрость человечества, тому же человечеству, предварительно ее отретушировав, упаковав и снабдив, где это только возможно, инструкциями по применению этих мудростей для решения проблем частной жизни. Житейская мудрость — составная часть общечеловеческой культуры, и, как и всякая другая составляющая культурного наследия, она нуждается в изучении, систематизации и пропаганде, а также в дальнейшем развитии. Работы Карнеги, собранные под переплетом книги, лежащей перед вами, читатель, являются хорошими образцами работ в этом направлении, образцами яркими и добротными одновременно. Здесь изречения известных мыслителей, пословицы, научные данные сопоставляются со здравым смыслом, применяются для решения проблем сегодняшнего дня, проходят проверку на практичность. И тут же предлагаются потребителю.”[fa]
[fb]См. предисловие к книге: Д. Карнеги. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Москва, Баку, 1990. С. 7-8.
Сам Д. Карнеги писал: “Настоящая книга (“Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей” — Л.Б.) не была написана в обычном смысле слова. Она росла, как растет ребенок. Она росла и развивалась в этой своеобразной лаборатории на основе опыта тысяч людей.
Много лет назад мы начали свою деятельность с разработки ряда правил, напечатанных на карточке величи-ной с почтовую открытку. На следующий год мы выпусти-ли карточку несколько большей величины, затем листовку, а потом серию брошюр, каждая из которых неизменно увеличивалась в размере и в объеме охваченного материала. И вот теперь, в итоге пятнадцати лет экспериментирования и исследований, появилась эта книга.
Правила, изложенные нами в данной книге, не представляют собой плодов чисто теоретических рассуждений или домыслов. Они оказывают магическое действие, Может быть, это звучит неправдоподобно, но я видел, как применение их коренным образом меняло жизнь многих людей.
Проиллюстрирую это примером. В прошлом году на наши курсы поступил человек, у которого работают триста четырнадцать служащих. Ранее он в течение ряда лет беспрерывно подгонял, критиковал и бранил всех своих служащих без разбора. Добрые слова, похвала и одобрение никогда не слетали с его уст. После изучения принципов, анализируемых в данной книге, этот предприниматель резко изменил свою жизненную философию. Теперь в его организации царят новая атмосфера, новый для нее энтузиазм, не известный ей доселе дух коллективизма. Триста четырнадцать врагов были превращены в триста четырнадцать друзей. На одном из занятий группы он гордо заявил: “Когда я прежде проходил по своему предприятию, никто меня не приветствовал. Мои служащие старались не смотреть в мою сторону, когда видели, что я приближаюсь к ним. Сейчас все они мои друзья, и даже швейцар зовет меня по имени”.
Ныне доходы этого предпринимателя увеличились, у него больше досуга, и — что бесконечно важнее — он чувствует себя гораздо более счастливым и на работе и в кругу семьи”.[fa]
[fb]Карнеги Д. Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей. Москва-Баку, 1990. С. 38.
Любопытен случай, рассказанный Д. Карнеги: “Говоря о самоубийстве, я вспомнил случай, описанный доктором Генри С. Линком в его книге “Вторичное открытие человека”. Доктор Линк — вице-президент Психологической корпорации, и он беседует с множеством людей, страдающих от беспокойства и депрессии. В главе “О преодолении страхов и беспокойства” он рассказывает о пациенте, который хотел покончить жизнь самоубийством. Доктор Линк знал, что спорить с больным бесполезно, от этого его состояние только ухудшится. И он сказал своему пациенту: “Если вы все равно намерены покончить жизнь самоубийством, вы могли бы по крайней мере вести себя героически. Бегайте вокруг квартала до тех пор, пока не упадете замертво”.
[pp]
Пациент попробовал это сделать, и не один, а несколько раз, и каждый раз чувствовал себя лучше — психически, если не физически. На третий вечер было достигнуто то, чего добивался доктор Линк в первую очередь. Больной настолько физически устал (и расслабился физически), что спал как убитый. В дальнейшем он вступил в атлетический клуб и стал участвовать в спортивных соревнованиях. Вскоре он почувствовал себя настолько хорошо, что ему захотелось жить вечно!”[fa]
[fb]Д.Карнеги. Как перестать беспокоиться и начать жить. (гл. 27). — Д.Карнеги. Как вырабатывать уверенность в себе и влиять на людей... Москва-Баку, 1990. С. 439.
[pp]
Этот случай говорит о многом и прежде всего о том, что потенциальному самоубийце нужен был не психиатр и даже не психолог, а практический философ, т. е. специалист, оценивающий состояние человека в целом, в единстве психической и физической составляющих. Ведь он не был психически больным и, соответственно, не должен был быть пациентом врача-психиатра. Обращение к психиатру скорее усугубляло ситуацию. (Врачи “умеют” порой “загонять в болезнь”). Лишь отчаянная интуиция доктора Линка спасла положение. Он отказался от попыток вести с пациентом душеспасительные беседы, а предложил ему всего навсего побегать... Оказывается, у человека был нарушен баланс между психическим и физическим: психическая активность явно преобладала над физической. С помощью бега он восстановил этот баланс и депрессии как не бывало.
Весьма интересна восьмая глава книги Д.Карнеги “Как перестать беспокоиться и начать жить”, в которой говорится о том, что люди избавлялись от беспокойства и нервных потрясений путем трезвого расчета, опираясь на закон больших чисел. Это уже практическая философия в чистом виде. Никакие увещевания, никакие утешения и внушения, а обращение к мышлению, к аналитике в чистом виде! Этот тот случай, когда холодный, трезвый расчет помогает остудить горячую голову или снять тревогу, страх, беспокойство. Карнеги в этой главе пишет: в детстве “я постоянно беспокоился. Во время гроз я боялся, что меня убьет молния. Когда наступали тяжелые времена, я боялся, что нам будет нечего есть. Я боялся, что после смерти попаду в ад. Я был в ужасе, что Сэм Уайт, который был старше меня, отрежет мои большие уши. Ведь он угрожал это сделать. Я испытывал страх, что девочки будут смеяться надо мной, если я попытаюсь за ними ухаживать... Шли годы, и я обнаружил, что девяносто девять процентов моих страхов были ложными, и события, которых я так боялся, не случались...
[pp]
Вполне понятно, что в данном случае речь идет о беспокойстве, свойственном юности и молодости. Но многие тревоги взрослых людей почти так же абсурдны. Вы и я могли бы сразу устранить девять десятых нашего беспокойства, если бы перестали волноваться на достаточно длительное время, чтобы установить, оправданны ли наши страхи по закону больших чисел.
Самая знаменитая страховая компания в мире, “Ллойд” в Лондоне, нажила бесчисленные миллионы на склонности людей беспокоиться о том, что случается очень редко. Лондонская компания “Ллойд” держит пари с людьми, которые к ней обращаются, что несчастья, о которых они беспокоятся, никогда не произойдут. Однако фирма не называет это держать пари. Она называет это страхованием. Но на самом деле она действительно держит пари, исходя из закона больших чисел...
Если мы ознакомимся с законом больших чисел, то часто будем поражены фактами, которые обнаружим. Например, если бы я знал, что в течение следующих пяти лет мне придется сражаться в такой же кровавой битве, как битва при Геттисберге, я пришел бы в ужас. Я бы написал завещание и привел бы все свои земные дела в порядок. Я бы подумал: “По всей вероятности, я не переживу эту битву, и поэтому мне следует прожить оставшиеся несколько лет наилучшим образом”. Однако факты говорят, в соответствии с законом больших чисел, что попытаться прожить от возраста пятидесяти лет до пятидесяти пяти в мирное время столь же опасно и столь же чревато роковым исходом, как и сражаться в битве при Геттисберге. Я имею в виду следующее: в мирное время на каждые тысячу человек в возрасте от пятидесяти до пятидесяти пяти лет умирает столько же, сколько было убито на тысячу среди 163 000 солдат, сражавшихся при Геттисберге." [fa]
[fb]Там же. С. 295-297.
В девятой главе той же книги (“Считайтесь с неизбежным”) дан материал по теме, которую можно было бы охарактеризовать так: “утешение философией”. Вот один фрагмент: “Я приведу вам мудрый совет одного из моих самых любимых философов — Уильяма Джеймса. “Согласитесь принять то, что уже есть, — сказал он. — Примирение с тем, что уже случилось, — первый шаг к преодолению последствий всякого несчастья”. Элизабет Коннли убедилась в этом на своем горьком опыте. Недавно я получил от нее следующее письмо. “В день, когда вся Америка праздновала победу наших вооруженных сил в Северной Африке, — говорится в письме, — я получила телеграмму из военного министерства: мой племянник, которого я любила больше всего на свете, пропал без вести. Вскоре пришла другая телеграмма, извещавшая о его смерти.
[pp]
Я была убита горем. До этого я была удовлетворена своей жизнью. У меня была любимая работа. Я помогала воспитывать племянника. Он олицетворял для меня все самое прекрасное, что свойственно молодости. Я чувствовала, что мои усилия были вознаграждены сторицей!.. И вдруг эта телеграмма. Для меня рухнул весь мир. Я почувствовала, что жизнь потеряла для меня смысл. Я утратила интерес к работе, забыла о своих друзьях. Мне стало все безразлично. Я ожесточилась. Почему убит этот самый дорогой мальчик, перед которым была открыта вся жизнь? Я не могла примириться с этим. Мое горе настолько захватило меня, что я решила уйти с работы, скрыться от людей и провести всю оставшуюся жизнь в слезах и горе.
Я наводила порядок в своем письменном столе, готовясь уйти с работы. И вдруг мне попалось письмо, о котором я давно забыла, — письмо моего убитого племянника. Он написал его мне несколько лет назад, когда умерла моя мать. “Конечно, мы будем тосковать о ней, — говорилось в письме, — особенно ты. Но я знаю, что ты выдержишь это. Твоя личная философия заставит тебя держаться. Я никогда не забуду о прекрасных мудрых истинах, которым ты учила меня. Где бы я ни был, как бы далеко мы ни были друг от друга, я всегда буду помнить, что ты учила меня улыбаться и мужественно принимать все, что может случиться”.
[pp]
Я несколько раз перечитала это письмо. Мне казалось, что он стоит рядом и говорит со мной. Казалось, он говорил мне: “Почему ты не выполняешь то, чему учила меня? Держись, что бы ни случилось. Скрывай свои переживания, улыбайся и держись”.
Я снова начала работать. Я перестала раздражаться и сетовать на жизнь. Я снова и снова говорила себе: “Это произошло. Я не могу ничего изменить. Но я могу и буду держаться, как он советовал мне”. Я полностью отдалась работе, вложив в нее все свои моральные и физические силы... Я перестала оплакивать невозвратимое прошлое. Сейчас я каждый день живу с радостью, как желал мне мой племянник. Я примирилась с жизнью. Сейчас я живу более радостной и полноценной жизнью, чем когда-либо прежде”...
Очевидно, одни только обстоятельства не делают нас ни счастливыми, ни несчастными. Важно, как мы реагируем на них. Именно это определяет наши чувства.
Все мы способны пережить несчастье и трагедию и одержать победу над ними, если мы вынуждены это сделать. Нам может показаться, что мы не можем, но мы обладаем внутренними ресурсами поразительной силы, которые могут вынести все, если только мы их используем[fa]”.
[fb]Там же. С. 303-304.